«Подготовка программы в музее сродни подготовке фильма или спектакля» — Новости землячества — Новостной блок — Пермское землячество

Наши именинники

Аржанников Юрий Иванович
Баженов Александр Владиславович
Бастраков Валерий Иванович
Климова Ирина Александровна
Пузиков Дмитрий Николаевич
Шиловский Андрей Фёдорович
Шубина Татьяна Геннадьевна
Юрша Руслан Юрьевич

«Подготовка программы в музее сродни подготовке фильма или спектакля»

19 июня

Президент Пермской государственной художественной галереи, заслуженный работник культуры РФ Надежда Беляева – новая героиня рубрики «Поговорим, земляк»?

В интервью Александру Пахомову Надежда Беляева рассказала о ситуации с переездом галереи; своём отношении к советскому прошлому и о своей творческой миссии.

Александр Пахомов

- Надежда Владимировна, первый вопрос; думаю, ожидаемо; про коронавирус. Соблюдаете ли вы режим самоизоляции? Как поменялся ваш образ жизни за эти три месяца?

- Поменялся – как у всех, так и у меня: приходится быть дома. Иногда хожу в магазин, находящийся в шаговой доступности, бываю на даче. Работаю на удалении. Благо, проект, планировавшийся к Дню Победы, по-прежнему в процессе реализации – он был перенесён на осень. 

- Как коронавирус изменит мир, на ваш взгляд?

- Я точно не пророк, но мне хочется, чтобы изменения случились. Все сейчас стали соблюдать гигиену: и раньше ведь было правило - пришёл с улицы, помой руки - но оказалось, что многие это правило не выполняли. Пандемия привела нас к самодисциплине, к уважению себя и других. Что ещё изменится? Знаете, в один из дней я начала заниматься приборкой и подумала – зачем мне столько вещей? Может быть, мы более обдуманно будем относится к покупкам, будем планировать расходы на какие-то иные ценности.

Конечно, нас ждут изменения в экономике. Многие люди потеряли работу. Многие люди, сидящие на «удалёнке», почти ничего не получают. В этом отношении больше всего защищены бюджетники, за них только можно порадоваться. Мелкий бизнес сейчас в тяжёлом положении, компании не могут платить своим сотрудникам, поскольку выручка отсутствует. Можно брать в долг, но ведь эти долги всё равно придётся выплачивать. Иногда говоришь себе – представь, что ты в отпуске, но отпуск не сопровождается подобной тревогой о сегодняшнем и завтрашнем дне, тревогой за состояние здоровья общества.

И, конечно, после окончания пандемии будет больше цениться общение, будь то работа, друзья, образование… Верю, что и в медицине нас ожидают изменения, и в других сферах деятельности.

- Как вам кажется, в чём изменится работа галерей и музеев после пандемии?

- Думаю, мало в чём изменится. У большинства музеев есть планы, которые просто отодвинулись на неопределённый срок. Я сегодня готовлю проект, в котором участвуют Третьяковская галерея, ГМИИ им А.С. Пушкина, театральный музей имени Бахрушина, и сотрудники этих музеев говорят – дел очень много, мы работаем, но делаем это на «удалёнке». 

С литературоведом Михаилом Мейлахом и кинорежиссёром Александром Сокуровым.
С литературоведом Михаилом Мейлахом и кинорежиссёром Александром Сокуровым

Основная функция музея – сохранить, поэтому мы всё равно дважды в неделю открываем галерею, чтобы посмотреть на состояние экспозиции, на климат, на влажность, на температуру: это очень важно. Если человек может сказать, что болен, то картина молчит – за её состоянием наблюдают хранители, реставраторы.

Следующая задача – сделать так, чтобы музейное наследие было доступно посетителям даже на удалённом расстоянии. Оцифровка коллекции – к сожалению, неспешная работа по одной простой причине: у нас нет специальных фотолабораторий. Кроме того, мы ограничены во времени – приходится фотографировать работы либо до момента, как приходят посетители, либо в понедельник – выходной день для галереи.

В конечном счёте работа музея вряд ли изменится - будет меняться технология, появятся новые форматы диалога с посетителем. Но функции музея – сохранить, представить и интерпретировать – останутся неизменными.

- Надежда Владимировна, хотел бы узнать о вашем детстве. В каком возрасте вы впервые себя помните?

- Мне кажется, я себя помню со дня рождения. Возможно, это был какой-то постбольничный синдром, но я очень хорошо помню, как меня запеленатую принесли домой родители, а две старших сестры смотрели на меня, опёршись о стол руками. 

Вскоре я на всю жизнь поняла, что младшие дети – это большое напряжение для старших, потому что старшим постоянно нужно куда-то идти, а приходится вместо этого заниматься с сестрой или братом, и поэтому они постоянно выдумывают разные козни и неприятности для младших. Но всё это временные трудности, конечно, а на самом деле всё приходит к тому, что и полагается – любовь, нежность, забота.

- Многие люди старшего поколения, родившиеся в военные и поствоенные годы, не любят вспоминать о тех временах, поскольку тогда жилось непросто по разным причинам. Главное – из-за голода. Вы любите вспоминать своё раннее детство, часто это делаете?

- Думаю, что любой период жизни интересен. Возможно, у меня сложилось такое мнение, поскольку у нас семья была довольно известная и благополучная. О детстве я вспоминаю, когда размышляю о сегодняшних детях. Часто думаю о свободе, которая у нас была. Я самостоятельно ходила в музыкальную школу, в образовательную школу, в кино, в библиотеку, сама гуляла на улице. Сейчас так просто ребёнка на улицу не отпустишь.

Помню, как к сёстрам приходили друзья на праздники и мне говорили – закрой глаза: пытались положить спички на мои длинные ресницы. Помню, как мы играли в войну, и никто не хотел быть фашистом - мы бегали по городу, чердакам домов… Помню наш дом с садом, где мы высаживали цветы в клумбах, летом старшие организовывали для нас пионерский лагерь прямо во дворе: линейка, зарядка, работы по благоустройству, мы гоняли парней, которые рвали у нас сирень.

Помню дисциплину, которая царила в школе. Мою первую учительницу - Надежду Константиновну. Когда входил преподаватель, весь класс должен был встать. Если было шумно, то вся процедура повторялась. На уроках мы часто через щёлочку в парте читали книги. На школьных вечерах возникало полное непонимание, почему нельзя ходить на каблуке и в капроне.

Казалось бы, детство было суровым, но в нём были свои шалости, свои радости и свои открытия мира. Оно проходило зачастую через книгу – практически все тогда очень много читали. Причём читали далеко не только художественную литературу - был интересен и к искусству, и к философии. В пору моей юности появился интерес и к психологии. 

Прекрасными были студенческие времена. Училась я в Академии художеств в Петербурге. Бывало, идёшь из академии, садишься на ступеньки, ведущие к Неве, смотришь на одного сфинкса, на другого, и просишь – ребята, помогите мне сдать экзамены. Каждый год наблюдаешь за выпускными у художников, скульпторов, болеешь за старших друзей-товарищей, обязательно смотришь дипломные работы. Печалишься, когда вдруг внезапно обрывается жизнь – творческие люди очень эмоциональные, иногда выпрыгивали из окон. Есть, что вспомнить, в каждом возрасте.

- А ностальгию по советским временам вы чувствуете?

- Вы знаете, я не вспоминаю советские времена, я вспоминаю разные ситуации из того или иного периода жизни, вспоминаю близких и друзей. И не думаю, в советские или не в советские времена это было. Но если сравнивать советское и нынешнее время, то, конечно, сейчас значительно больше любых возможностей – и бытовых, и информационных. Сказать, что мы тогда жили лучше, я не могу. Мне повезло – моя семья жила хорошо, мы мало в чём нуждались.

Надежда Беляева с дочерью
Надежда Беляева с дочерью

Для меня большую роль играет культура. В 20-м веке, в СССР, в частности, было много хороших художников, были пророки-писатели – вспомните Ахматову, Астафьева, Бондарева, Трифонова. Мы все взахлёб читали их книги, а потом по телевизору смотрели их передачи. Почему они являлись пророками? Только потому, что профессионально они были ой как хороши. Они были для нас ориентирами, мы хотели быть так же профессиональны в своей среде, как они – в своей. Хотели подняться до их высот.

- А какие теперь ориентиры? Нынешнее поколение не стремится стать профессионалами?

- Зависит от человека. Например, мой замечательный внук и мои племянники много читают и много работают, у них есть стремление к развитию. В целом, сегодня у молодёжи не так много времени для чтения и саморазвития – слишком много соблазнов вокруг, у некоторых много работы. В свободное время они гуляют.
 
Что касается ориентиров, сегодня, мне кажется, они несколько размыты, низведены «до жизни звезд». Другая ориентация - другие результаты. Но амбициями и сегодняшнее поколение не обделено. Многие достигают вершин достаточно быстро благодаря образованию, целеустремлённости, технологическим навыкам. 

Если сравнивать - все поколения разнятся, и не бывает хороших или плохих поколений. Как не бывает и простых или сложных времён. Например, моё поколение выросло в жёстких идеологических условиях. Галерея была идеологической организацией – к нам приходил народ, и мы на него влияли выбором экспозиции - нельзя было показывать авангард, который, кстати, сегодня стал необычайно популярен.

Новое поколение преодолевает свои трудности. Чаще всего они связаны с бумагами, как мне кажется. Не удивляюсь, если сегодня балерину заставят писать 33 бумаги о том, как она крутит фуэте в 33 оборота. Требуемой документации просто колоссальное количество - система управления нуждается в большей автоматизации, чем есть сейчас. Вот уж что точно должно измениться.

С политиком Игорем Шубиным и директором Эрмитажа Михаилом Пиотровским, 2005 г.
С политиком Игорем Шубиным и директором Эрмитажа Михаилом Пиотровским, 2005 г.

- А готовы ли работники музеев и галерей к этой автоматизации? Ведь в основном это люди старшего поколения, которые с компьютерами по-прежнему на «вы»…

- Так или иначе, автоматизация – это разумный выход, который позволит не отвлекать людей от того, что они могли бы сделать. Сегодня музеи активно выкладывают свои коллекции в интернет. Это делают сотрудники всех возрастов. Опытные сотрудники нередко обращаются за помощью к молодым, и с их стороны я вижу доброжелательность и понимание. Каждый силён в своих знаниях, мы должны обогащать друг друга.

Автоматизация должна освободить работника от рутины, а не сделать его рабом многочисленных отчётов, в которых излагаются одни и те же факты. Эффективно работающая база данных позволила бы сэкономить время и управленцам, и исполнителям.

Я была на стажировках за границей и оценила, что у них не так много бумаг. Там тебе доверяют -  дают деньги, а затем ты должен подробно отчитываться, как их использовал. У нас отличные компьютерщики в стране, и я думаю уже разработаны управленческие программы, но пока они почему-то не внедрены. 

- Хочу узнать про ваших родителей. Кем они были?

- Служащие. Мама была начальником отделения на Березниковском содовом заводе. Папа - начальником отдела труда на том же заводе. Оба были награждены орденом Трудового Красного Знамени. Как оказалось, это достаточно редкая награда - за всё время их было выдано в четыре раза меньше, чем орденов Боевого Красного знамени.

- То есть искусствоведов в семье не было?

- Не было. Мама мечтала, чтобы я была химиком, потому что она сама работала по этой специальности. А у меня химия была одним из самых нелюбимых предметов. Я боялась всех этих химических реакций. Даже когда работала в газете на содовом заводе, с опаской относилась к парам в заводских корпусах, которые внезапно вырывались, когда я проходила мимо. 

- Насколько я знаю, в детстве вы хотели стать кинорежиссёром. Какие фильмы или персоны вас вдохновили на это желание?

- Даже не помню, кто вдохновил. Тётушка, работавшая заведующей лабораторией на «Мосфильме» мне говорила: «Наденька, это выбор неправильный, где ты видела женщин-режиссёров?». И действительно, в то время была только одна женщина-режиссёр – Юлия Солнцева. А почему я хотела именно этого? Мне всегда нравилась сцена – в школе я принимала участие в самодеятельности, читала стихи. Но артисткой становиться смысла не было – я не считала, что у меня было большое дарование. И вот в итоге решила стать начальником над артистами – режиссёром (улыбается).

- То есть к управлению вас тянуло всегда?

- Видимо. После того, как мне напомнили, что женщин-режиссёров не бывает, я сказала: «Хорошо, значит пойду в Академию художеств, буду изучать искусство, научусь видеть кадр. Стану телевизионным режиссером».

Если говорить о связи режиссуры с живописью - раньше во ВГИКе проходили изобразительное искусство, у режиссёров глаз был насмотрен. Им не надо было ничего изобретать, в истории мирового искусства всё уже было - ты мог понять, как сделать мизансцену, какой кадр в пейзаже будет наиболее выигрышно смотреться. И это не исключало собственного творческого видения режиссёра и оператора.

После окончания Академии меня пригласили сотрудником в нашу галерею. Я планировала остаться в Петербурге. Но у меня, к сожалению, умер отец, и я решила вернуться домой – не хотела оставлять маму одну. Приглашение было формальным - мест не было - и мой приход в галерею был неожиданным и для меня, и для коллектива. И до того, как спустя девять месяцев уже «сверху» пришло приглашение работать в музее, я успела поработать редактором березниковской газеты «Уральский калийщик», а также председателем в профсоюзе работников культуры.

- Это случилось в 1976-м году. 44 года вы уже в галерее. Сложно такое представить…

- Кому-то действительно покажется странным, что так долго можно работать на одном месте. Но посмотрите, сколько работают в своей профессии те же режиссёры – они идут от картины к картине. Подготовка программы в музее сродни подготовке фильма или спектакля. Таки я получила, то, что хотела, но в другом виде (улыбается). Я всегда говорила своим коллегам: экскурсия – это театр одного актёра. И от того, как вы построите диалог с посетителем, будет зависеть впечатление не только о галерее, но и вообще о Перми.

Когда ты делаешь выставку, каждый раз – это разные темы, разный сценарий. Ты должен подумать, что и как можешь сказать людям. Ты должен собрать материал, поработать с художником-экспозиционером, с текстами, с изданиями, осуществить монтаж - постоянно приходится преодолевать трудности. Люди в музеях работают так долго, потому что они к каждому свою спектаклю готовятся несколько лет.

Ещё одна грань работы – переговоры с другими музеями, они строятся на финансах и доверии. Сегодня нам на выставку Победы, которая пройдёт осенью, свои вещи даёт и Третьяковская галерея, и Пушкинский музей, и Бахрушинский театральный музей - к нашей галерее есть доверие.

- Надежда Владимировна, мне кажется, если человек работает 44 года в творческой профессии, он наверняка имеет перед собой не материальную цель или миссию. Есть ли у вас такая цель?

- Наверное, миссия – это слишком громкое слово. В прежние годы, когда я работала со своей командой, мы хотели сделать музей лучшим в России, быть полезными и нужными своей стране, краю. Мы ставили себе задачу быть доступным музеем для разных поколений. Сегодня, я думаю, цель та же. В каком-то смысле это и есть миссия.

Для чего музей должен быть лучшим? Для того, чтобы людям, живущим на нашей земле, было чем гордиться. Сегодня во всех регионах наблюдается большая миграция, и что-то должно заставить человека так любить и ценить место предков, чтобы остаться жить на этой земле. И мы хотим, чтобы галерея была одним из таких поводов для гордости. Музей, среди прочего, помогает понять историю родного места.

- Вам работа в галерее по-прежнему в радость или вы воспринимаете её как должное?

- Понимаете, когда ты берёшься за проект, каждый раз у тебя появляется азарт. В Эрмитаже, в Русском музее, в Пушкинском музее - очень много пожилых сотрудников, но им их работа по-прежнему в радость, поскольку они всё время работают над новым материалом; познают то, чего не знали.

Порой спрашиваешь себя – а что за место изображено на картине? Например, что это за аллея у Павла Кузнецова, где она расположена? Пытливые коллеги начинают разбираться и находят эту аллею в Саратове. Решая подобные задачи, мы углубляем наши знания о картинах, и эти знания затем передаются вам. Мне кажется, зритель – очень важная персона в галерее, иногда мифическая, а иногда стоящая прямо перед тобой. И ты чувствуешь, что вся работа, та же реставрация картин, делается для этого человека.

Возвращаясь к вопросу о 44 годах работы, есть в галерее люди и моложе меня, но они работают в галерее на несколько лет больше. Например, главный хранитель Т.Л. Сысоева, учёный секретарь И.П. Федотова. Вообще же, люди, работающие в музее, внешне выглядят достаточно молодо, поскольку они постоянно в движении, мозги всё время работают, у них широкий культурный кругозор. 

- Оглядываясь на все эти годы, есть ли у вас любимые выставки? Если да, почему они для вас значимы?

С прозаиком и поэтом Анной Бердичевской
С прозаиком и поэтом Анной Бердичевской

- Сложно сказать… Раньше мы делали 12 выставок в год, сейчас их значительно больше – порядка 18-20. Вы сами можете посчитать, сколько за эти годы мы сделали проектов. Если бы вы меня спросили – какую картину из галереи я хотела повесить у себя дома, я бы ответила – никакой. Мне достаточно этой красоты на работе, настоящие произведения искусства пусть живут в музеях. Поэтому и насчёт выставок я вам не могу сказать. Боюсь ещё обидеть коллег: вдруг кого-нибудь не назову, а этот человек сделал хорошую выставку. Наш творческий мир очень эмоционален и раним.

-  А есть ли тема или персона, чью выставку вы хотели бы организовать в будущем?

- Тоже сложно сказать. Вообще, я хотела бы сказать о важной вещи – наша галерея; возможно, первая из всех региональных российских музеев; подняла тему художественной жизни края. И сегодня эта тема настолько естественна для всех остальных регионов, что никто уже не помнит, с кого всё началось.

Вопрос отражения в выставочном формате художественной жизни края меня очень занимает. Причём здесь речь необязательно идёт только о живописцах. Те же Строгановы не были художниками, но оказали сильнейшее влияние на культурное развитие Перми. К примеру, они оставили нам потрясающее наследие икон. Я до сих пор не могу понять, зачем им нужно было в столь пустынные на тот момент места везти на лошадях все эти шедевры. У нас на территории просто созвездие значимых фамилий, взять заслуги тех же Голицыных, Абамелик-Лазаревых, братьев Каменских, Всеволожских, Дягилева и др.

И от сотрудников галереи зависит, как мы представим посетителям проект, как его срежиссируем. Форматы могут быть разные. Например, когда мы делали выставку «Путь на север», художник-дизайнер Александр Ходот просто огорошил меня приёмом, который называется соединение времён. Мы одномоментно взаимодействуем с очень разными временами – в руках я держу альбом, произведения из которого созданы в 19 веке, живу я в 21 веке, сама родом из 20 века, рядом со мной лежит томик Пушкина, в котором зафиксировано начало 19 века, а на стене висит календарь за 2020 год. Думаю, приём такого взаимодействия с понятием времени очень перспективный. Зрители, я наблюдала, с интересом шли на эту выставку.

- Вы занимаете должность президента галереи. При этом у галереи есть директор – Юлия Борисовна Тавризян. Как вы делите полномочия? Какие у вас как у президента обязанности?

- Исходя из моих должностных инструкций, я принимаю участие в разработке планов по развитию музея, выступаю экспертом, представляю галерею в разных органах. Я не занимаюсь хозяйственной и финансовой деятельностью. Эту тяжёлую ношу несёт директор, как и нелёгкий груз ответственности за новое здание галереи и за переезд.

Ещё будучи директором, я готовилась к своему уходу. В последние два года для принятия важных решений звала к себе своих заместителей. Мне хотелось, чтобы они чувствовали другую ответственность, получали навык. Два года думала об уходе и всё равно ушла внезапно – случился внутренний конфликт, я положила заявление на стол.

В связи с этой ситуацией не могу не поблагодарить Пермское землячество за поддержку - ведь именно тогда я получила Строгановскую премию. Хотя, насколько я знаю, не все голосовали за такое решение - некоторые считали, что я сдалась, за себя и галерею надо было бороться. Затем, пробыв дома девять месяцев, я уже стала президентом, благодаря вице-премьеру Н.Г. Кочуровой и поддержке Ю.Б. Тавризян.

С Юлией Тавризян и с баронессой Элен де Людингаузен (Елена Строганова)
С Юлией Тавризян и с баронессой Элен де Людингаузен (Елена Строганова)

В бытность мою директором руководители промышленных предприятий часто мне говорили: «Какая у тебя хорошая работа. Ходишь, смотришь на картинки». Я всегда отвечала: «Я картинки-то вижу, только приходя с вами, в целом же – это непростая работа с большими хозяйственными обязанностями». Иногда только, пробегая, притормозишь, подивишься: «Ах, какой сегодня свет хороший, как работа смотрится!», и бежишь дальше.

И если у директора промышленного предприятия много заместителей, то здесь ты один, к тебе все сотрудники идут со своими просьбами, со слезами и с радостями, и ты не можешь им отказать, поскольку понимаешь, что это люди творческие с тонкими душевными вибрациями.

- Насчёт строительства нового здания галереи и переезда туда текущих коллекций сейчас есть много недосказанности. У вас есть понимание, к какому сроку новое здание будет построено и когда галерея в него переедет?

- Когда в период начала карантина в Москве так быстро возводились госпитали, я оживилась, подумала – ну, могут ведь, ребята… Было намерение (одно из последних по времени) построить галерею к 300-летию Перми. И любопытно, что галерея открылась в канун празднования 200-летия – выходит, каждое столетие нас ждут какие-то изменения, в нас верят, мы нужны. Я подумала с надеждой, что, может быть, построят.

Но лучше строить «быстро, но не торопясь» Музей - учреждение сложное: оно соединяет в себе функции хранилища ценностей, госпиталя для произведений искусства, храма и место зрелища для зрителей. Все обеспечивается температурно-влажностным режимом, безопасностью и комфортом для посетителей.

- Пока есть только надежда или существует какой-либо конструктив в вопросе переезда?

- Пока только надежда, коронавирус остановил ситуацию, и понятно, что у власти сегодня будет меньше возможностей и меньше средств, но поживём – увидим. Мы давно, в отличие от некоторых зрителей, смирились с тем, что храм нужно вернуть верующим. Сегодня здание не отвечает уровню современного музея ни в части стандартов гостеприимства, ни в технологическом плане, ни площадями. У нас показывается всего 1,5-2 % коллекции.

Мы давно пришли к понимаю и осознанию того, что больше не можем принимать зрителей в нынешних условиях: зрителям негде посидеть, поговорить, обсудить увиденное, выпить чашку чая. Инвалидам не подняться выше первого этажа (и то с нашей помощью), а они очень любят у нас бывать. Очень ценю за это мою молодую коллегу О. Гусеву. Здание нуждается хотя бы в освежающем ремонте. А мы этот ремонт произвести не можем, поскольку здание уже принадлежит церкви. 

С исполнительным директором Театра-Театра Анатолием Пичкалёвым и доктором исторических наук Олегом Лейбовичем
С исполнительным директором Театра-Театра Анатолием Пичкалёвым и доктором исторических наук Олегом Лейбовичем

Посему не стоит гадать на кофейной гуще о времени переезда, мы сами этого хотим. Нам ясно одно: здание должно быть достойно коллекции и стать знаковым не только для Перми, но для России, ибо наш край достоин культурной славы и не должен упускать всех имеющихся возможностей.

Для того, чтобы переехать нужно всё упаковать, затем распаковать, построить экспозиции. Конечно, первое время новое здание будет капризничать – вещам нужно привыкнуть к постепенному изменению климата. Когда мы переедем, вещи начнут «болеть». Помню, когда ввели в строй Новую Третьяковку, понадобилось пять лет для отлаживания климатического режима. У нас каждый год проходит Музейная ночь, у хранителей стресс: вещи начинают реагировать на духоту, изменения температуры. Тревога продолжается и на следующий день, когда работы приходят в себя.

Однажды у нас был концерт, весь первый этаж был занят – обещали 100 человек, пришло гораздо больше. И после концерта ко мне ворвался взволнованный хранитель и говорит, что у «Порта» Александра Русакова холст «надулся, как живот». Сказалась резкая смена климатических условий – слишком много посетителей было в помещении одномоментно. Утром картина пришла в себя. Такие ситуации опасны для состояния красочного слоя.   

У картин, так же как у людей, появляются морщины, отслоения красочного слоя, растяжки, так называемый кракелюр - в результате чего произведение обычно отправляется на реставрацию. Музей, как я уже отметила, это и госпиталь, и театр одновременно. И очень важно построить новое здание качественно, чтобы коллекция привыкала к хорошим условиям побыстрее.

- Надежда Владимировна, а какой период в развитии русской культуры вам интереснее всего? И какой ближе?

- Пожалуй, вторая половина 20 века - наверное, потому что я профессионально выросла в этот период, в это время реализовалась. 20 век вообще был интересным: искусство всё время, как на качелях, качалось – от разных реализмов и академизмов до авангарда; затем, от авангарда к реализму; потом, обратно от реализма к авангарду, к разным свободным высказываниям. Повторяемость амплитуд колебаний была не только в живописи - так же развивалась литература и театр. Было много рискованных творческих идей. Мне это интересно.

- В недавнем интервью вы сказали - «Культура в самом низу системы ценностей государства». Несколько вопросов. Во-первых, почему так сложилось, на ваш взгляд? Во-вторых, в идеале какое место должна занимать культура в этой системе ценностей?

- Вы знаете, я могу вспомнить совместный проект галереи и школы № 2, который начала Юлия Борисовна Тавризян. Школьники приходили к нам на уроки и могли выбрать любое направление искусства – музыка (например, они могли учиться играть на фортепиано), живопись и так далее. Ребята не раз отмечали, что это у них любимый предмет. Часто они нам задавали житейские, обычные и непростые, вопросы. Мы старались на все отвечать. Спрашивали – а почему у учителей это не узнаёте? Они говорили, что учителя на такие вопросы отвечать не хотят.

Позже ребята заполнили анкеты, и в них почти все написали – благодаря культуре нам теперь не страшно быть в любой компании, мы всегда найдём темы для разговора, нам стало не страшно сдавать экзамены, общаться со сверстниками и со взрослыми.

То есть культура – это средство коммуникации, основа нашей жизни. Это наша почва – то, на чём мы стоим ногами, из неё растут наши корни. Именно благодаря культуре человек способен развиваться – делать лучше себя и окружающих вокруг. 

БЛИЦ

1. Главные качества, положительные или отрицательные, вашего характера.

Думаю, что мне некорректно оценивать себя. Как говорится - со стороны виднее. Как и у каждого, достаточно того и другого - над тем, что меня не устраивает в собственном характере, стараюсь работать. Но процесс этот бесконечный.

2. Ваше кредо.

Хотела бы быть полезной людям.

3. Простите за банальный вопрос, но три ваших любимых художника.

У меня же такого не может быть - я люблю всё, что вижу на работе… Ну, скажем, могу выделить Босха, Саврасова, Петрова-Водкина.

4. Три ваших любимых композитора или музыкальных исполнителя.

Бах, Малер, Рахманинов.

5. Три ваших любимых писателя.

Дай бог бы три выбрать. Астафьев, Чехов, Розанов, ещё, пожалуй, Шкловский.

6. Вам представляется возможность поужинать с пятью когда-либо жившими людьми, кто это будет?

С кем-нибудь из Строгановых и Голицыных, с Николаем Николаевичем Серебренниковым, с кем-нибудь из Сведомских, с кем-нибудь из Верещагиных.

7. Почти 15 лет «Пермское землячество» вручает «Строгановскую премию» выдающимся пермякам. Представьте, вы решаете судьбу премии самолично. Кому из ныне живущих пермяков вы бы её вручили? И кому из уже ушедших личностей?

- Из ныне живущих – Андрею Кузяеву. Из ушедших – выдающемуся пароходчику Григорию Каменскому.

-  Представьте, у вас есть возможность на 30 секунд обратиться ко всем жителям планеты, и они гарантированно вас поймут и услышат. Что вы скажете?

- Любите друг друга; дорожите тем, что имеете; и стремитесь к совершенствованию себя.

Ключевые слова: поговоримземляк

Социальные комментарии Cackle

Подписаться на новости
Пожалуйста, подождите